— Дон Луи, — сказала она, — я хотела этого свидания для того, чтобы окончательно выяснить наши чувства друг к другу и наши желания! Вас подозревали в том, что вы взяли себе в жены Озэму!
— Но ведь вы то, дорогая Мерседес, вы никогда не допускали мысли об этом!
— Я была уверена, что Луи де-Бобадилья имел бы мужество и смелость сознаться в этом, и я ни одной минуты не думала, что вы женились на этой чужеземке!
— Но почему же вы тогда не протестовали, почему отворачивались от меня?
— Подождите, Луи, дайте мне договорить! Я чувствовала, что, покидая Испанию, вы любили меня, и ничто в мире не может лишить меня этого светлого воспоминания. Да, тогда вы любили меня, одну меня, и мы расстались, обменявшись обещаниями… Озэма была очень больна; она и теперь еще в опасности, и в вашей власти спасти ее от смерти, Луи! Повидайтесь с ней! Скажите ей то слово, которое вернет ей жизнь, скажите, что если вы еще не женились на ней, то готовы это сделать теперь!
Несколько минут дон Луи с недоумением молча смотрел на Мерседес, затем подошел к ней и, взяв за руку, заговорил:
— Вы так долго и так усердно ухаживали за больной, что потеряли способность здраво смотреть на вещи! В вас говорит жалость к ней, но Озэма не имеет тех прав на меня, какие имеете вы; я никогда не питал к ней ничего иного, кроме расположения и мимолетной склонности, поверьте мне! Я не могу быть мужем Озэмы!
Луч счастья озарил при этих словах лицо Мерседес.
— Я должна сказать, — проговорила она, — что мне отрадно слышать ваши слова, но я боюсь, что вы не в состоянии будете забыть ту, которая ради вас подвергала жизнь свою опасности, заслоняя вас собою!
— А вы, Мерседес, разве вы при случае не поступили бы так же? — воскликнул Луи.