— Если вы уж требуете моего совета, то вот он, капитан: не теряя времени, итти к берегу, пока еще ветер не стих. Там, по-моему, нечего опасаться визита фрегата. Что касается корвета, то он сыт и тем, что досталось ему сегодня от нас.
Это было как-раз то, что решил уже и Лудлов. Еще раз похвалив штурмана за его хладнокровие и искусство, он отдал необходимые приказания. Через минуту «Кокетка» шла прямо по ветру, направляясь к видневшемуся на севере берегу. Через несколько часов ветер значительно упал, и корабль встал на якорь.
Неприятельские суда сделали то же. Они скоро подошли друг к другу, и пока продолжался день, можно было видеть шлюпки, ходившие между обоими судами. Когда солнечный диск погрузился за океан, темные очертания судов становились постепенно неясными, пока, наконец, наступившая ночь не окутала мраком и океан, и берег, и врагов.
Глава XXXI
Спустя три часа на английском крейсере «Кокетка» замер последний звук. Большинство живых, подобно мертвецам, хранило глубокое молчание, но мысль их витала в мире грез и сновидений. Однако, не были позабыты меры предосторожности, обычные на морском судне. Вахтенные — несколько полусонных фигур — бродили по мостику, оберегая безопасность своих товарищей. Матросы спали вповалку возле своих пушек. У каждого из них виднелся за поясом пистолет, сбоку — кортик. На шканцах лежал моряк, положив под голову ящик из-под пуль. Его тяжелое дыхание обнаружило беспокойный сон человека, крепкого телосложением, но истомленного нервным напряжением и страдающего от физических мук. Это был раненный штурман, который, измученный лихорадкой, лег здесь, чтобы забыться в крайне необходимом для него покое.
Далее на опрокинутом вверх дном ящике виднелось другое распростертое тело, но — увы! — неподвижное. Его лицо с угасшим взором было обращено к усыпанному звездами небесному своду. Это был Дюмон, которого Лудлов решил с честью предать земле. Уважая память храброго, хотя и неопытного врага, капитан лично накрыл тело его французским национальным флагом.
На верхней палубе кормы находилась небольшая группа людей, для которых обыденные интересы жизни не утратили своего значения даже в эту минуту. То были Алида и ее спутники, которых Лудлов привел сюда, чтобы они могли подышать свежим ночным воздухом. Негритянка Алиды беззаботно спала около своей госпожи. Утомленный альдерман сидел, прислонясь к бизань-мачте, и тоже обнаруживал явные признаки крепкого сна. Лудлов время от времени бросал взгляды на мрак океана, прислушиваясь к разговору своих пассажиров.
Алида с Сидрифтом сидели рядом в креслах и тихо беседовали. Глубокая грусть и дрожь в голосе молодой девушки говорили о том, что недавние события надломили даже ее, обыкновенно твердую, натуру.
— Ваша морская служба — странное сочетание ужасного и прекрасного, грозного и очаровательного! — сказала она в ответ на какое-то замечание капитана. — Спокойный океан, рокот волн, замирающий у берегов, звездное небо над нашими головами, — все это представляет зрелище, на которое даже женщина, могла бы взирать с восторгом, если бы только в ее ушах не раздавались вопли умирающих.
— Не правда ли, командир французского корабля еще молодой человек?