Слова: «штурмана к капитану» — перелетели из уст в уста, но никто не откликался. Наконец к Лудлову подошел матрос и сообщил, что врач просит его сойти к нему. Яркий свет фонаря и маленькая кучка людей, собравшихся близ фок-мачты, сразу объяснили, в чем дело. Старый штурман лежал в агонии, а врач, только-что покончивший с осмотром ран, укладывал на место свои инструменты.
— Надеюсь, раны не опасны? — прошептал с волнением капитан на ухо врачу. — Употребите в дело все ваше искусство.
— Положение безнадежное, капитан! — равнодушно ответил флегматичный хирург. — Но если интересуетесь операциями, то сегодня предстоит прекраснейший случай ампутации у одного марсового, которого я послал в лазарет. Случай действительно редкий!
— Ступайте живей! — прервал Лудлов почтенного медика. — Идите туда, где ваши услуги принесут пользу!
— Как бы мне хотелось, чтобы часть твоих ран была на более молодых и сильных! — промолвил с состраданием капитан, склонившись, над умирающим. — Не могу ли я что-либо сделать для твоего, успокоения, мой старый и верный товарищ?
— Берегите корабль, — задыхающимся голосом проговорил старый моряк. — Я думал об экипаже… Вам придется перерезать… Они никогда не смогут поднять якорь… Ветер дует с севера.
— Все это уже сделано. Не утомляй себя заботами о корабле. О нем будут заботиться, даю тебе слово! Не хочешь ли что передать своей жене в Англию?
— Она получит после меня пенсию и, надеюсь, будет счастлива. Берегитесь рифа близ Монтаука… Если ваша совесть дозволит, не забудьте в своем донесении упомянуть и о старом Томе Тризае.
Голос моряка становился все тише и тише и наконец перешел в шопот. Лудлов видел, что старик хочет еще что-то сказать. Он наклонился к самому его лицу.
— Я говорю… что стаксель и задние штанги сместились. Берегите рангоут… иногда… бывают шквалы… ночью… в Америке.