Мы пожали друг другу руки. Он продолжал спокойным, но внутренне дрожавшим голосом:
— Вся беда в том, что я увидел, как вы поцеловали ее руку. Я забыл, что у вас на севере это — самый простой обычай. У нас же, на юге, целуют руку только очень близкой женщине: матери, жене, сестре. Я не знал, как объяснить ваш жест: фамильярностью, дерзостью или… или… еще чем-нибудь. Но я уже принес вам извинение. Позвольте мне выпить воды.
На моем ночном столике не было стакана. Он взял графин и стал пить из горлышка с такой жадностью, что я слышал его глотки и я видел, как дрожала его рука.
Напившись, он вытер рот ладонью и сказал с суровой торжественностью:
— Да хранит синьору пресвятая Ностра Дама делля Гварда марсельская и все святые.
Я не мог удержаться от вопроса:
— Вы говорите так, как будто «синьора» близка вам.
Он отрицательно замотал указательным пальцем перед носом.
— Нет, нет, нет, нет. Можно ли быть близким солнцу? Но кто мне может запретить обожать синьору? Если бы ей предстояло уколоть свой маленький палец иголкой, то я, чтобы предотвратить это, отдал бы всю мою кровь… Прощайте же, синьор. Я думаю, вам не трудно будет передать синьоре, что мы расстались друзьями.
Еще раз мы протянули друг другу руки. Пожатие его мозолистой ладони до боли сдавило и склеило мои пальцы.