Она отвернулась к окну и молчала.
— Ну-с? — продолжал Яворский, выдержав паузу. — Или вы находите, что другим ваши замечания могут быть интереснее, чем вашему мужу? Что-с?
— Любовь Ивановна сказала мне, что ей удобно сидеть, — вмешался Шахов.
— Хе-хе-хе… очень вам благодарен за разъяснение-с, — обратился Яворский к художнику. — Но мне все-таки желательнее было бы лично выслушать ответ из уст супруги-с.
Любовь Ивановна нетерпеливо и нервно хрустнула сложенными вместе пальцами.
— Я не знаю, Александр Андреевич, почему это вас так заняло, — сказала она сдержанным тоном. — Monsieur Шахов спросил меня, удобно ли мне, и я отвечала, что мне хорошо. Вот и все.
Яворский приподнялся совсем и сел на диван.
— Нет, не все-с. Во-первых, Люба, я просил тебя не называть меня никогда Александром Андреевичем. Это — вульгарно. Так зовут только купчихи своих мужей. Я думаю, тебе не трудно называть меня Сашей или просто Александром. Я думаю, что господину художнику отнюдь не покажется странным то обстоятельство, что жена называет своего мужа уменьшительным именем. Не правда ли, господин художник? А во-вторых, супружество, налагая известные обязанности на мужа и жену, требует с обеих сторон взаимной внимательности. И потому…
И он долго и растянуто говорил от обязанностях хорошей жены. Любовь Ивановна сидела, низко опустив голову. Шахов молчал. Наконец Яворский утомился, прилег и продолжал лежа свои разглагольствования. Потом он совсем замолчал, и вскоре послышалось из-под пледа его всхрапывание.
После долгого молчания Шахов первый начал разговор.