— Любовь Ивановна, — сказал он, соразмеряя свой голос так, чтобы он не был за стуком колес слышен, — мы с вами так о многом говорили… Почему же… Я боюсь, впрочем, показаться нескромным и, может быть, даже назойливым…
Она сразу схватила то, что он хотел сказать.
— О нет, нет, — живо возразила она. — Это ничего, что наше знакомство слишком коротко… Знаете… знаете… — Она запнулась и искала слова. — Хоть это и странно, может быть, да ведь и все у нас с вами как-то странно складывается… Но мне кажется, что я вам все бы, все могла рассказать, что у меня на душе и что со мной было. Так бы прямо, без утайки, как своему… — она остановилась и, сконфузившись своего мгновенного порыва, не договорила слова «брату».
Шахова эта вспышка доверчивости и тронула, и ужасно обрадовала.
— Вот, вот, я об этом и хотел сказать, — торопливым шепотом заговорил он. — Ах, как хорошо, что вы так сразу меня поняли. Расскажите мне о себе побольше… только, чтобы вам самой это не было больно… Ведь как много мы с вами переговорили, а я до сих пор ничего о вашей жизни не знаю… Только не стыдитесь… И завтра не стыдитесь… Может быть, мы и разъедемся через четверть часа, и не встретимся никогда больше, но все-таки это будет хорошо.
— Да, да… Это — хорошо… И — правда? — как-то смело… ново… одним словом, хорошо! Да?
— Оригинально?
— Ах, нет. Не то, не то! Оригинально — это в романах, это придуманное… А здесь что-то свежее… Ничего такого больше не повторится, я знаю… И всегда будешь вспоминать. Правда?
— Да. А вам никогда не приходила в голову мысль, что самые щекотливые вещи легче всего поверять…
— Тому, с кем только что встретишься?