— Нда-а, саданул… н е чего сказать…
— На что лучше… Я, грит, своим солдатам три дни есть не дам, так они тебя, мерзавца, живьем слопают. Как он ему сказал, дядька Замошников? А, дядька Замошников?
Замошников повторяет ту же самую фразу слово в слово.
— Куда ж против наших! — подхватывают хвастливые голоса.
— Ку-у-да-а!.. Против руцких-то!
— Ежели против наших, так это еще, брат, погодить надоть.
— Да еще и как погодить-то… Это такое дело, что надо благословимшись да каши сперва поемши.
Замошников в это время тянется к огоньку цыгарки, то вспыхивающему, то погасающему подле него, и говорит небрежно:
— Дай-ка-сь, братец, потянуть разочек. Что-й-то смерть покурить хоцца.
Он несколько раз подряд торопливо и глубоко затягивается, пуская дым из носа двумя прямыми, сильными струями. Лицо его, особенно подбородок и губы, попеременно то озаряются красным блеском, то мгновенно тухнут, пропадают в темноте. Чья-то рука протягивается к его рту за цыгаркой, и чей-то голос просит: