— И медные трубы, — добавил Башкирцев, дружелюбно-насмешливо кивнув Дурдину, и помог Пташнико ву взять с тарелки кусок.
Дурдин не улыбнулся и спокойно-уважительно смотрел на Башкирцева своими круглыми зоркими глазами.
— Нет, Илья Андреевич, в самом деле я много на своем веку всякого народа перевидал, но должен вам заметить… не потому што там в глаза или как, я человек простой и у меня такое заведение — што за столом, то и за столбом… Хотя вы и господин, но должен вам заметить, што в делах я редко видел таких дотошных людей и из нашего брата, чтоб так понимали. Это я не то што вам в глаза, а и где угодно…
Башкирцев слегка покраснел и, откинувшись на спинку, заговорил, покручивая усы:
— Да, жизнь, батюшка, учит… Раньше чем нажить первые свои сто тысяч, я свой миллион прожил… и не жалею. Теперь, что у меня есть, все мое, трудом доставшееся. Люди только у нас в России очень уж инертны… вы посмотрите за границей… там мальчишка-разносчик, он с товарищами в компании покупает уж какую-нибудь недорогую акцию. Знает все колебания биржи. А у нас десятки миллионов в сундуках лежат — мозоли натирают, купоны обрезая.
Пташников улыбнулся.
— Покойник папаша, бывало, дня три иногда сидит, а никого не допускал, все сам… — сказал он, и по лицу его видно было, что за этим у него проснулось еще много воспоминаний.
— Хороший, должно быть, был старик? — любезно-механически улыбаясь, сказала madame Башкирцева. — Они ужасно милые, эти старозаветные люди…
— Да как вам сказать, многие считали его сердитым, ну, только это у него так, наружное, а человек он был добрый. — Скажите, пожалуйста, у вашего батюшки какая торговля была? — спросил Дружинин и сразу же по беспокойно забегавшим глазам Башкирцева понял, что он задал неуместный почему-то вопрос.
— Что это, как будто немного угаром пахнет? — сказал Башкирцев жене… Пташников немного сконфузился, но сейчас же с доверчивым и благожелательным видом ответил Дружинину: