— Клотильда. Нет, я тебе скажу по секрету, что меня зовут Настей. Это только мне здесь дали имя Клотильда. Потому что мое имя такое некрасивое… Настя, Настасья, точно кухарка.
— Настя? — переспросил он задумчиво и осторожно поцеловал ее в грудь. — Нет, это хорошо. На-стя, — повторил он медленно.
— Ну вот, что хорошего? Вот хорошие имена, например, Мальвина, Ванда, Женя, а то вот еще Ирма… Ух, дуся! — Она прижалась к нему. — А вы симпатичный… Такой брюнет. Я люблю брюнетов. Вы, наверно, женаты?
— Нет, не женат.
— Ну вот, рассказывайте. Все здесь прикидываются холостыми. Наверное, шесть человек детей имеете?
Оттого что окно было заперто ставнями, а лампа едва горела, в комнате было темно. Ее лицо, лежавшее совсем близко от его головы, причудливо и изменчиво выделялось на смутной белизне подушки. Оно уже стало не похоже на прежнее лицо, простое и красивое, круглое русское сероглазое лицо, — теперь оно сделалось точно худее и, ежеминутно и странно меняя выражение, казалось нежным, милым, загадочным и напоминало Рыбникову чье-то бесконечно знакомое, давно любимое, обаятельное, прекрасное лицо.
— Как ты хороша! — шептал он. — Я люблю тебя… я тебя люблю…
Он произнес вдруг какое-то непонятное слово, совершенно чуждое слуху женщины.
— Что ты сказал? — спросила она с удивлением.
— Нет, ничего… ничего. Это — так. Милая! Женщина! Ты — женщина… Я люблю тебя…