— Во-первых, я вам вовсе не Олечка, а Ольга Николаевна. Ну, пойдемте, если уж вам так хочется. Только, наверно, это пустяки какие-нибудь, — сказала она, садясь на маленький диванчик и обмахиваясь веером. — Ну, какое же у вас ко мне дело?
— Оленька, — сказал Александров дрожащим голосом, — может быть, вы помните те четыре слова, которые я сказал вам на балу в нашем училище.
— Какие четыре слова? Я что-то не помню.
— Позвольте напомнить… Мы тогда танцевали вальс, и я сказал: «Я люблю вас, Оля».
— Какая дерзость!
— А помните, что вы мне ответили?
— Тоже не помню. Вероятно, я вам ответила, что вы нехороший, испорченный мальчишка.
— Нет, не то. Вы мне ответили: «Ах, если бы я могла вам верить».
— Да, конечно, вам верить нельзя. Вы влюбляетесь каждый день. Вы ветрены и легкомысленны, как мотылек… И это-то и есть все то важное, что вы мне хотели передать?
— Нет, далеко не все. Я опять повторяю эти четыре заветные слова. А в доказательство того, что я вовсе не порхающий папильон[3], я скажу вам такую вещь, о которой не знают ни моя мать, ни мои сестры и никто из моих товарищей, словом, никто, никто во всем свете.