— Почему вы позволили ему победить себя?
— А, черт! Во всем всегда виновата женщина.
— Женщина? Я ее не видел…
— Напрасно. Она очень эффектна… Она сидела, считая от публики, в первом ряду налево, у барьера. C'est une garce…[47] В черном шелковом платье… Ей, мерзавке, сорок четыре года… Ах да! Вы, впрочем, ее знаете… Можете себе представить, я провел у нее целую ночь. Я ее умолял, чтобы она не тащилась за мною на матч, но она все-таки приехала, кричала, махала руками и все время волновала меня. Подумайте, monsieur, разве можно состязаться с серьезным противником, проведя всю ночь без сна и в любви. Вы слыхали запах валерьяновых капель?
— Да, и эфира.
— Вы очень верно угадали, monsieur. Она эфироманка. Меня все время накачивали эфиром. Она, старая дура, хотела видеть меня победителем, меня, своего случайного любовника, черт бы ее побрал! Представьте себе, я не сумел защититься правой рукой от удара в сердце, что позорно даже для каждого новичка!
Конечно, драка — отвратительное зрелище. Но зато я видел, как парижанин зашел К Мариусу в уборную. У парижанина был огромный синячище под левым глазом, а у Мариуса вывихнута левая рука.
Оба врага расцеловались и, мне кажется, простились без всякой злобы друг на друга.
…А разве лучше дуэль?..
Через несколько дней мой друг, Мариус Галл, скромно разносил мясо, зелень и рыбу клиентам лавочки, в которой он и до сих пор служил (rue Philippe[48] ). Петя навсегда отказался, к громадному удовольствию обожающей его матери, от тяжелого ремесла боксера и скромно щелкает кодаком купающихся дам. Я же с той поры чувствую омерзение к боксерскому спорту…