Ну, какая там «спокойная ночь», когда сердце бьется, как овечий хвост. Настало и утро. Старик велел себя снести на крыльцо, чтобы лучше видеть. Уселся, подбородком на костыль оперся. Сын рядом. Вывели вороного жеребца. Старик от гнева и изумления сначала онемел, никак не мог раздохнуться. Кровь ему в голову бросилась, и глаза наружу вылезли. Потом прохрипел через силу:
— Это что же за чучело, вороное? Откуда? Из погребальной процессии, что ли?
— Тот самый жеребец, которого я купил у Потебни. Поглядите, статьи-то какие.
— Я же тебе приказывал серого! Как ты посмел меня ослушаться?
— Да ведь, папа, лучше этой лошади на всем свете нет… Поглядите статьи.
Тут старик вовсе взбесился. Метнул в Николая Васильевича костылем, на манер как Грозный Иоанн в своего сына. Попасть-то он попал, но, слава богу, костыль был без острого наконечника, а удар старческий, слабый.
— И не смей мне никогда на глаза показываться! А этого траурного урода татарам на махан велю продать.
Однако недолго оставался Николай Васильевич в немилости. Старик отходчив был. Посылает наконец за сыном. Тот пришел, глаза долу, знает, что глубоко папеньку обидел.
— Становись, бунтовщик, на колени! Проси прощенья!
Тот опустился перед стариком на колени.