— Здравствуйте, Софья Васильевна, — сказал я ей, не в состоянии будучи удерживаться от некоторой холодности и даже упрека в тоне моих слов.
— Здравствуйте, — смущенно отвечала она мне, боязливо глядя во всю ширину своих чистых, кротких глаз. — Отчего вы ко мне не ходите? Вы, пожалуйста, извините меня…
Последние слова она произнесла очень тихо, почти шепотом. Я взял ее за руку: рука у ней была холодна.
— Я о вас вовсе не думаю того, что говорила, — с усилием сказала Софья Васильевна.
Лицо ее было бледно, грудь высоко вздымалась — недоставало, казалось, одной капли, чтобы она зарыдала. Я понимал это и поспешил успокоить ее, отозвавшись легко и шуточно о причине перерыва в нашем знакомстве.
В этот день я дожидался в университете Новицкого, чтобы идти в таможню за книгами, и мне нельзя была проводить ее. Софья Васильевна рассчиталась с швейцаром, у которого купила какие-то записки, и мы расстались очень весело и дружелюбно.
На другой день мы с Андреем отправились навестить ее и встретили на дороге Стульцева. Осведомившись, куда мы идем, он состроил какой-то таинственный вид и задергал очками, что означало его нетерпение преподнести собеседникам какую-нибудь забористую ложь.
— К этой беременной невинности?.. — сказал наконец Стульцев.
При брате он уж давно воздерживался от вранья, и я не мог не удивиться, что Стульцев затевает тут же историю, из-за которой лишился бороды.
— Что? — спросил Андрей.