— Вы, ей-богу, походите на моего Сеньку, извините за сравнение, — сказал Андрей. — Он имеет неодолимую страсть писать, но у него недостает терпения выучить азбуку, и он все-таки не унывает — пишет. Напачкает всяких каракуль на бумаге и спрашивает: «Что я написал?» Дескать, другие пишут, у других выходит, и у меня должно же что-нибудь выйти… Вы, кажется, тоже пытаетесь сделать великое микроскопическое открытие, не умея уставить микроскопа.
Андрей начал возиться около микроскопа. Ольга выходила из себя от злости, передергивала своими костлявыми плечами, но ничего не говорила. Я пошел к Анниньке; она еще не совсем оправилась от болезни; ко всему тому недавно поссорилась с Ольгой и была очень бледна и расстроена.
— Господи! хоть бы выйти скорее замуж, выбраться из этого проклятого ада, — проговорила она, рассказав мне дро свою ссору.
— Мне нельзя еще жениться, — сказал я, приняв ее слова за намек.
— Я и не пойду за тебя. Мужа ненавидят и обманывают, а я хочу тебя любить, — страстно глядя мне в глаза, проговорила Аннинька. — Если бы у меня теперь был муж, мне бы еще приятнее было тебя целовать. Нет, и теперь хорошо, хорошо, хорошо!
Когда я воротился от Анниньки в залу, между Андреем и Ольгой шло уже довольно сложное препирательство, и в зале присутствовали: Катерина Григорьевна, офицер — племянник Бурова — и какая-то старушка. Между ними шел стереотипный разговор о крестьянской реформе — тогда все говорили о ней. Я пристал к их разговору и не заметил, как пришел Володя. Он был, казалось, в очень веселом расположении духа и тотчас же сказал какую-то небрежную остроту насчет возни с микроскопом.
— Вы давно были у Софьи Васильевны? — спросил его Андрей, оставив микроскоп и стирая с своего жилета крошки приставших пробок и стеблей
— Нет, не так давно. А что? Она нездорова?
— Нет, ничего, здорова. Вы тот раз ночевали у ней? — серьезно спросил Андрей.
— Зачем вам?