— Вот подите! Ха, ха, ха, — вы, ей-богу, чудак! — восторгался он и хохотал, как сумасшедший.
Стерн воспитывался в Училище правоведения и в первое свидание наивно выложил мне свою ученость, заключавшуюся в двадцати латинских названиях, хохотал до слез, изумляясь, как я могу читать до сих пор книги, которые, по его мнению, годны только в детстве, да и то очень надоедают.
— Иногда мне, знаете ли, приходит в голову чему-нибудь поучиться, — говорил он, наморщивая брови, чтобы изобразить серьезную физиономию, — но как-то, черт знает… все пустяки! «Прощай, Москва — золотые маковки»! До свидания!
Вообще это было невинное и совершенно невоспитанное чадо.
Раз, когда я брился, только что встав с постели, Стерн, явившийся ко мне спозаранку, напевая и насвистывая что-то, вдруг остановился.
— Черт знает, зачем я живу? Небо копчу! — решил он, схватил у меня из ящика бритву, раскрыл ее и нанес себе довольно серьезную рану на шее. Но, увидав кровь, Стерн начал так отчаянно кричать, что очень перепугал и меня.
Эта шутка уложила его на целый месяц в постель.
— Бить бы надо такое животное, как я, — объявил он мне вскоре после выздоровления. — Отчего вы не отдуете меня когда-нибудь? Черт знает, что такое! Славное выражение: «Городничий нипочем, коли будочник знаком». Отчего вы ни с одной женщиной не знакомы? а? отчего?
— Не хочу.
— Устроимте афинский вечер. Ха, ха, ха!