— Заходил, да не пустили, а теперь и сам не пойдет, я думаю.
— Я не виноват… Как он поживает? Нельзя ли с ним повидаться?
— Не стоит: пьет горькую чашу.
— Как это — чашу?
— То есть, собственно, я не знаю — чем он пьет: чашами, рюмками или стаканами, а только я его всегда вижу пьяным. Оборвался, как блудный сын… Ходит, должно быть, из кабака в кабак да строчит, каналья, кляузы.
— Это удивительно! Неужели он не может как-нибудь устроиться? — действительно с некоторым удивлением спросил я.
— Не может. Идеалист. Все принимает уж очень близко к сердцу. Вот к вам его не пустили по простой случайности, а он рассердился на весь род человеческий и пьянствовал две недели…
— И теперь пьет?
— И теперь пьет: чувствительный человек…
Признаться сказать, Крестоцветову я не вполне верил: для красного словца он мог не только преувеличить и приукрасить что угодно, а и целиком соврать; поэтому его рассказ о Новицком не произвел на меня особого впечатления. Но не так давно я уверился, что Крестоцветов не совсем врал.