Их окружили другие. Разговор отклонился от первоначального спорного пункта. И сами спорщики уже давно забыли и о пословицах, и о вечных неизменных истинах, а спорили уже о том, что такое страх. В спор вмешался и заместитель комиссара по комсомолу Петрок Лантух. Он уверял, что страха у нормальных людей нет, что страх перед смертью — исключительное свойство трусов, то есть душевнобольных людей. Говоря это, он сердито поглядывал в сторону только что вошедшего Павла Гарпуна, который сел у порога на скамеечку, моргая глазами. Иван Свиягин, напротив, уверял, что смерть страшна всем, даже самым отважным героям, потому что страх у человека перед смертью — это нечто, лежащее в сфере его животных инстинктов.
— Дело лишь в том, — говорил он, — что человек силой ума научился управлять своими чувствами и инстинктами и побеждать их в себе, в том числе и сильнейший из них — инстинкт страха перед смертью.
Лантух махнул рукой, как бы говоря, что всё это неверно.
— А я говорил и буду говорить, — сказал до того молчавший Румянцев, — что мы должны подражать скорпионам.
— В чём?
— В уменье умирать.
Свиягин улыбнулся.
— Убивающий себя перед лицом неминуемой гибели, подобно скорпиону, — начал он, — ничего общего не имеет с подвигом героя, сознательно идущего на смерть. Скорпион, умертвляющий себя, всего лишь только червь, отдающий дань всё тому же природному инстинкту, лежащему, как и всякий инстинкт, вне разума. Туг вы можете привести и нашу пчелу, умирающую за других. Иное у человека. Сознание необходимости и жгучего желания достичь чего‑либо, рождает героев. У нас, у советских людей, долг перед Родиной, священная месть за её посрамление немецкими фашистами, освобождение её от их ига, построение коммунизма и рождает то беспримерное мужество героических личностей, тот массовый героизм, свидетелем которого мы являемся.
В разговор вмешался долго прислушивавшийся к спору старик–хозяин.
— Што говорить, кому смерть не страшна. Аль героям‑то свет не мил? Жить‑то и ему, ой, как хочется!