В это время старуха села на стул и заплакала. К ней подошёл Данька Ломовцев. Он уже успел снять с себя кожушок и теперь стоял в зелёном выцветшем костюме с яркокрасной звездой на правой стороне груди.
— Ты что, мамаша?
— Сына у нас фашисты повесили. О нём, должно, — пояснил старик, вглядываясь в Лантуха.
— На тебя был схож, — сказал он еэду, — и веснушки. Смотри, мать.
Лантух покраснел и у него почему‑то на глазах выступили слёзы.
— В Бобруйске три дня висел. Вороны очи его повыклевали, — причитала старуха и, тяжело поднявшись и вытерев концом платка глаза, поплелась на кухню, где вскоре деловито загремела ухватом и сковородами. Скоро оттуда потянуло поджаренным луком и салом.
А в углу всё более разгорался спор между Свиягиным и Захаровым.
— Говорю тебе: всё течёт, всё изменяется, — кричал Свиягин.
— Затвердил одно, как дятел в бревно, — сказал цод общий хохот Коля Захаров. — Ты мне докажи, философ!
— А ты не скоморошничай.