Макей заканчивал напутственную речь.
— Прицел старый, — сказал он, улыбаясь, и все засмеялись.
С этих пор, кого бы Макей ни отправлял на диверсию или на боевую операцию, он всегда говорил это: «Прицел старый».
Была та пора времени года, когда на полях снег уже сошёл и только кое–где в лощинке или близ дерева он еще лежал одиноким белым пятном, назойливо напоминавшим о суровой и холодной зиме. В лесу снежные островки встречались чаще. Но во мраке ночи, в котором продвигалась группа Михася Гулеева, эти островки почти не были видны. Время от времени снег хрустел под ногами партизан, и тогда раздавались глухие проклятья, люди ступали уже более осторожно. В тёмном звездном небе смутно вырисовывались вершины сосен, в которых чуть слышно шумел тёплый предвесенний ветер. Лес отвечал на это трепетное ласкание отдаленным тихим гулом, невнятным шёпотом и ещё чем‑то таинственным.
Но идущим не было дела до всего этого. Молчаливо и сосредоточенно шагали они по лесу. Впереди всех Михась Гулеев. Его коренастая, плотная фигура уверенно и смело продиралась сквозь орешник. Кто‑то ворчал:
— Обойти бы надо, Михась.
— Всего не обойдёшь.
В конце шёл высокий Иван Шутов, неся на плече ручной йулемёт. Между ними Мария Степановна с санитарной сумкой на бедре, Гасанов с тяжёлым мешком за плечами и Юрий Румянцев с автоматом на груди. Гасанов молча сопел, обливаясь потом. На все уговоры передать мешок кому‑нибудь другому, он решительно говорил: «Нэ дам».
— Околеешь, дурень, — ругался Гулеев.
— Нэ акалэю. Мы на гору Эльбрус ходыл. Мэшок балшой носил. Значок «Гытэо», значок «Алпынист» был. Вот!