Все шли в глубоком молчат и. И странно, серьёзно никто не верил в размеры опасности, о которых доложили разведчики. Радист Ужов и инженер–судостроитель Новик, ставший оружейных дел мастером, шли и мирно вели беседу. Один вспоминал Москву, другой — Ленинград, судостроительные верфи. Перед блокадой жили они вдвоем в одной землянке, где стояла рация и перед окном стол, заваленный частями винтовок и обрезами, из которых Новик делал автоматы. Он уже сделал четыре автомата, пятый, предназначавшийся в подарок комбригу, остался недоделанным. Он теперь нёс его в своём вещевом мешке и слышно было, как звонко звякали друг о друга железные части всякий раз, как Новик делал какое‑нибудь резкое движение.
— Что там у тебя? —» спросил Ужов, морщась от звука, так неприятно действовавшего на нервы.
— Игрушка для взрослых детей.
— ППН? Пулемет–пистолет ровика?
Новик недовольно промычал. Надоели ему эти плоские шутки. На Ужова это не похоже. «Что эго он вдруг начал шутить?»
— Ты чего‑то сегодня больно уж весел?
— Опасность или приближение её всегда меня как-то поднимает, — ответил Ужов.
— Старо. Романтизм не в моде.
В темноте на них натолкнулся Елозин.
— Это ты, сибирский медведь?