Он ответил не сразу, он стоял и кусал себе губы, чтобы не быть слишком резким.
— Позвольте мне высказаться вам, донна Микаэла! — сказал он, наконец. — Позвольте мне объяснить вам!
Он сразу успокоился и так просто и ясно рассказал ей про социализм, что его понял бы и ребенок.
Но она была далеко от того, чтобы следить за ним. Может быть, она и могла, но не хотела.
В эту минуту она совсем не хотела слушать о социализме.
При виде Гаэтано ее охватило какое-то необъяснимое чувство. Земля заколебалась у нее под ногами, и она почувствовала невыразимое блаженство.
«Боже, да ведь я люблю его, — думала она. — Я люблю его!»
Пока она искала его, она прекрасно знала, что она ему скажет. Она хотела вернуть его к детской вере. Она хотела доказать ему, что это новое учение ужасно и достойно порицания. Но любовь спутала все ее мысли. Она ничего не могла ответить ему. Она только слушала его и удивлялась его словам.
Она в изумлении спрашивала себя, не стал ли он еще прекраснее, чем был раньше. Она никогда не терялась так при виде его, никогда она так не волновалась. Или это было потому, что теперь он стал свободным и сильным человеком? Она пугалась, чувствуя, какую власть он имеет над ней.
Она не решалась возражать ему. Она не могла произнести ни одного слова, боясь расплакаться. Если бы она заговорила, то только не о политике. Она бы сказала ему, что она узнала в тот день, когда звонили колокола. Или она попросила бы его дать ей поцеловать его руку. Она рассказала бы ему свои мечты о нем. Она сказала бы, что не могла бы вынести своей жизни, если бы у нее не было этих мечтаний. Она попросила бы его дать ей поцеловать его руку в благодарность за то, что он дарил ей возможность жить все эти годы.