Все несчастье было в том, что донна Элиза не хотела в это поверить. Она была последней из Алагона, оставшейся в Диаманте. Народ считался с ее мнением больше, чем сам это сознавал. Если бы донна Элиза поверила, весь город пришел бы на помощь донне Микаэле.
Но на беду донна Элиза ни за что не хотела верить, что Бог и святые помогают ее невестке.
Она наблюдает за ней с самого праздника Сан-Себастиано. Как только кто-нибудь упоминает имя Гаэтано, она бледнеет и теряется. Лицо ее становится похоже на лицо грешника, терзавшегося угрызениями совести.
Однажды утром донна Элиза сидела и думала об этом, и она задумалась так глубоко, что даже выронила из рук иголку.
«Донна Микаэла не уроженка Этны, — думала она, — она стоит заодно с правительством, она радуется, что Гаэтано в тюрьме»,
В эту минуту по улице пронесли большие носилки. Они были доверху нагружены разной церковной утварью. Тут были люстры, алтарные шкафики и ящички с реликвиями. Донна Элиза мельком взглянула на них и снова прогрузилась в свои мысли.
«На праздник Сан-Себастиано она не позволила украсить дом Алагона, — думала она. — Она не хотела, чтобы святой помог Гаэтано».
Тут с шумом проехала тележка, которую везли двое людей. На ней лежала целая гора церковных завес, богато расшитых покровов и образов в широких вызолоченных рамах.
Донна Элиза отмахнулась рукой, как бы желая отогнать последнее сомнение. Нет, история с доном Антонио не была чудом. Святые должны же знать, что в Диаманте нет средств строить железнѵю дорогу.
Тут проехала желтая ломовая телега, нагруженная пюпитрами, молитвенниками, скамьями и другой церковной утварью.