— Они хотят отнять у нас церковь, — жаловались дети. И при этом собаки завыли еще громче и жалобнее, потому что собаки слепых умны и понятливы, как люди.
В дверях церкви донна Элиза встретила донну Конитту, жену дона Памфилио.
— Ах, донна Элиза, — сказала та, — никогда в жизни вы не увидите ничего более ужасного. Лучше вам и не входить сюда!
Но донна Элиза все-таки вошла.
Сначала она ничего не могла разглядеть за белыми облаками пыли. Она слышала только сильные удары молота, так как в эту минуту рабочие разбивали каменного рыцаря, лежащего в одной из оконных ниш.
— Господи, Боже мой! — воскликнула донна Элиза, сложив руки, — они ломают Сор Арриго! — И она подумала о том, как покойно он лежал в своей нише. Каждый раз, как она его видела, она испытывала желание быть так же далеко от всех забот и превратностей судьбы, как и старый Сор Арриго!
В церкви Лючии был еще один огромный памятник. Он изображал старого иезуита, лежащего на черном мраморном саркофаге с плетью в руках и с низко надвинутым на лоб капюшоном. Его звали патер Суччи, и им пугали детей в Диаманте.
«Неужели они решатся тронуть и патера Суччи?» — подумала донна Элиза. И сквозь пыль и сор она пробралась на хоры, где стоял саркофаг, чтобы посмотреть, осмелились ли они вынести и его.
Но патер Суччи еще лежал на своем каменном ложе. Он лежал мрачный и суровый, каким был при жизни, и можно было подумать, что он еще жив. Возле ложа не хватало только врача и стола с лекарствами и зажженной свечой, чтобы подумать, что патер Суччи лежит больной на хорах своей церкви и ждет своего последнего часа.
Слепые сидели вокруг него, подобно родственникам, собравшимся у постели умирающего, и в тихой печали раскачивались взад и вперед. Тут были и обе старухи со двора гостиницы, донна Пепа и донна Тура, старая тетушка Сарэдда, которой помогал синдик Вольтаро, тут были слепые нищие, слепые певцы, слепые всех возрастов и положений. Все слепые Диаманте сошлись сюда, а в Диаманте их такое множество, как нигде в другом месте.