Поэтому нежные цветы и не повинуются ему. Стебельки запутались у него в волосах и на шляпе, а жесткая борода усыпана лепестками. Он резко встряхивает головой, и рубцы на щеках ярко пылают, как в прежние времена, когда он сражался с карабинерами.
Но венок толщиною со ствол дерева все-таки растет и двигается вокруг ног Фалько. Фалько проклинает его, словно это железные оковы, которые он некогда волочил на ногах. Когда он колется о шипы или жжется о крапиву, он стонет сильнее, чем когда плеть надзирателя гуляла по его спине.
Биаджио и Пассафиоре не решаются приближаться к нему и лежат в отдаленном гроте, дожидаясь, когда он кончит. Они громко смеются над Фалько, потому что подобных стонов в каменоломне не слышно было с тех пор, как здесь перестали работать военнопленные.
Биаджио взглядывает на Этну, краснеющую в лучах заходящего солнца.
— Посмотри на Монджибелло, — говорит он Пассафиоре, — посмотри, как она покраснела: она, должно быть, догадывается, что делает Фалько.
И Пассафиоре отвечает:
— Монджибелло, вероятно, никогда не думала, что на ее вершине будет лежать что-нибудь, кроме пепла и снега.
Но Биаджио вдруг перестает смеяться.
— Это нехорошо, Пассафиоре, — говорит он. — Фалько становится слишком заносчив. Боюсь, как бы Монджибелло не сыграла с ним плохой шутки.
Оба они пытливо смотрят друг другу в глаза.