— Донна Микаэла, мы просили Фалько, чтобы он пошел к изображению Христа и умолил его сжалиться над ним. Но Фалько не верит в изображение. Он отказывается идти, он сидит и ждет, когда придет несчастье. Но сегодня, когда я опять начал просить его об этом, он сказал: «Ты знаешь, кто сидит в старом доме напротив церкви и ждет меня. Пойди к ней и спроси, позволит ли она мне пройти в церковь. Если она согласится, я уверую в изображение и буду молиться ему».
— Ну? — спросила донна Микаэла.
— Я был у старой Катарины, и она позволила ему пройти в церковь. «Он может пройти в церковь Сан-Паскале, я не убью его», сказала она.
Пассафиоре продолжал стоять на коленях.
— И Фалько уже был в церкви? — спросила донна Микаэла.
Пассафиоре подвигается немного ближе и в отчаянии ломает руки.
— Донна Микаэла, Фалько очень болен. И это не от укуса собаки, это началось гораздо раньше.
И Пассафиоре борется с собой, прежде чем решиться сказать об этом. Наконец он признается, что, хотя Фалько великий человек, но иногда у него бывают припадки безумия. Теперь уж он говорит не только о Катарине. «Я пойду к изображению, — сказал он, — если Катарина позволит мне пройти и если донна Микаэла Алагона сойдет ко мне в каменоломню, возьмет меня за руку и сама отведет в церковь». И он упорно стоит на том, что донна Микаэла, самая лучшая и святая из женщин, должна прийти за ним, иначе он не хочет идти.
Кончив говорить, Пассафиоре все-таки не решается поднять головы и упорно смотрит в землю.
Но раз дело идет о Младенце Христе у донны Микаэлы не может быть никаких колебаний. Она, по-видимому, и не думает о том, что Фалько уже лишился рассудка. В ней нет ни капли страха. Вера ее в изображение так велика, что она говорит тихо, как послушное дитя: