Ей оставалось сказать еще самое ужасное. Она говорила, что целый день старалась думать о настоящей Мадонне и вызывала в своей памяти все изображения ее, когда-либо виденные. Но все было напрасно; только она начинала думать о сияющей царице небесной, как появлялась древняя черная богиня и становилась между ними. И царица небесная исчезала, а перед ней оставалась высохшая озабоченная старая дева, так что у нее теперь не было никакой Мадонны. Она думает, что Мадонна сердится на нее за то, что она делала слишком много для той другой, и лишает ее своей милости и не дает ее увидеть себя. Но из-за той ложной Мадонны отцу ее грозить несчастье. И теперь уж ей не удастся удержать его дома. Теперь она никогда не получит его прощенья. Ах, Боже! Боже!
И все это она говорила дону Гаэтано, который чтил черную Мадонну Диаманте больше всех других.
Он шел так близко от донны Микаэлы, что она думала, уж наступает последняя минута. Она заговорила тихо, как бы защищаясь:
— Я схожу с ума! Я теряю рассудок от беспокойства! Я не сплю больше.
Но слушая ее, Гаэтано думал только о том, какое она еще дитя и как она не умеет совладать с жизнью.
И почти само собой вышло, что он вдруг нежно обнял ее и поцеловал, потому что она была такое напуганное и неразумное дитя.
Она была так сильно удивлена, что и не подумала отстраниться от него. Она не вскрикнула и не побежала. Она поняла только, что он поцеловал ее, как целуют ребенка. Она быстро пошла вперед и потом заплакала. Этот поцелуй показал ей, как она слаба и беспомощна и как она тоскует по человеке сильном и добром, который позаботился бы о ней.
Ведь это ужасно, что она так одинока, хотя у нее есть отец и муж, что даже этот чужой человек питает к ней сострадание.
Когда Гаэтано увидел, что она вздрагивает от рыданий, он почувствовал, что тоже начинает дрожать. Сильное, могучее волнение охватило его.
Он снова подошел к ней и взял ее за руку. И голос его звучал не громко и ясно, а глухо и как бы подавленно от волнения, когда он сказал: