Так от пяти до шести часов каталась по Корсо парадная карета во всем своем старом, поблекшем великолепии. Это был единственный экипаж, появляющийся на улицах Диаманте, так как в городе не было других изящных экипажей, но все знали, что в эти часы в Риме катаются на Monte-Pincio, в Неаполе к Villa Nazionale, во Флоренции на Cascine, а в Палермо к La Favorita.
Когда экипаж в третий раз повернул к Porta Aetna, с дороги раздались веселые звуки рожка.
И в ворота въехала большая высокая охотничья карета в английском стиле.
Она тоже была старомодна. Форейтор, сидевший на правой пристяжной, носил лосинные панталоны и парик. Карета имела вид старинного дилижанса с купэ позади козел и местами для сиденья на высокой узкой крыше.
Но только все было новое, лошади были прекрасные и сильные, экипаж и сбруя блестели, в карете сидело несколько молодых людей и дам из Катании, совершавших прогулку по Этне. Встретясь с парадной каретой, они не могли удержаться от смеха. Сидевшие на крыше вытягивали головы и перегибались вниз поглядеть на нее, и их смех громко и звонко раздавался между высоких и тихих домов Диаманте.
Донна Микаэла вдруг почувствовала себя глубоко несчастной. Это были ее прежние знакомые. Не будут ли они рассказывать, вернувшись домой: «Мы видели в Диаманте Микаэлу Пальмери!» И они будут смеяться и рассказывать, смеяться и рассказывать.
Вся ее жизнь представилась ей сплошным горем. Она была рабой сумасшедшего. И всю свою жизнь ей придется только исполнять детские капризы дона Ферранте.
Вернулась домой она совершенно подавленная, она была так бледна и слаба, что с трудом могла взойти на лестницу.
А дон Ферранте в то же время радовался, что такие знатные господа встретились с ним и видели его роскошь. Он говорил ей, что теперь уже никто не посмотрит на то, что она безобразна и что отец ее вор. Теперь все знают, что она жена знатного и благородного человека.
После обеда донна Микаэла сидела молча и предоставила разговаривать отцу и дону Ферранте. И вдруг на улице под окнами летнего дворца тихо зазвучала мандолина. Играли только на мандолине без аккомпанемента гитары или скрипки. Ничего не могло быть нежнее и воздушнее, проникновеннее и трогательнее! Нельзя было подумать, что рука человека касалась струн мандолины. Казалось, что это дают концерт пчелы, стрекозы и кузнечики.