– Ладно, – хмуро отозвался милиционер, – в отделении разберутся, какой вы умница.
«Ой, что за чепуху я порю! Сущее хулиганство!..» – ужасался Волька, в то время как из его рта вылетали грозные слова:
– Горе тебе, осмелившемуся испортить доброе состояние моего духа! Останови же свои дерзкие речи, пока не поздно!
В это время что-то отвлекло внимание Хоттабыча. Он перестал нашёптывать Вольке свои нелепые высокомерные слова, и Волька, к которому на короткое время вернулась самостоятельность, умоляюще забормотал, низко свесившись с верблюда и жалостливо заглядывая своим слушателям в глаза:
– Товарищи!.. Граждане!.. Голубчики!.. Вы меня не слушайте… Разве это я говорю? Это вот он, этот старик, заставляет меня так говорить…
Но тут Хоттабыч снова взял нить разговора в свои руки, и Волька, не переводя дыхания, закричал:
– Трепещите же и не выводите меня из себя, ибо я страшен в гневе! Ух, как страшен!..
Он прекрасно понимал, что его слова никого не пугают, а только возмущают, а некоторых даже смешат, но ничего поделать не мог. Между тем чувство негодования и недоумения сменилось у тех, кто слушал Вольку, чувством беспокойства за него. Было ясно, что в нормальном состоянии ни один советский мальчик не вёл бы такие глупые и наглые речи.
И вдруг раздался взволнованный женский голос:
– Граждане! У ребёнка сильный жар!.. Мальчик ведь прямо дымится!