Как совершенно правильно указала экспертиза во время судебного рассмотрения дела, выражение лица еще можно заметить первые полчаса, а после уже невозможно, так как кровь просасывается во все покровы, и лицо меняет свое выражение.
На чем же, спрашивается, надлежало при дальнейшем расследовании данного случая сосредоточить самое пристальное внимание?
Выяснить внешнюю обстановку происшествия путем осмотра оказалось, как мы видим, невозможным.
Но из этого, конечно, не следовало, что должно было отказаться от попыток воспроизвести ту обстановку другим, хотя менее совершенным путем — путем свидетельских показаний.
К сожалению, следствие хотя кое-что в этом направлении и делало, но крайне вяло и недостаточно. Очевидно, значение детальнейшего выяснения внешней обстановки не было осознано с достаточной четкостью и, вообще, программа следственных действий, стратегический, так сказать, план следствия глубоко продуман не был.
Чрезвычайно характерен в этом отношении тот факт, что даже не были выявлены и своевременно допрошены все те лица, которые вскоре после раздавшегося выстрела заходили в сарай, а, стало быть, могли дать нужные сведения. Так, не был вовсе допрошен гражданин Алексеев, который первый вошел в сарай после выстрела и мог видеть, в каком положении лежала убитая и где лежал револьвер.
Не был сразу допрошен и свидетель Савельев Григорий; допросили его впервые лишь 17 сентября, а затем тогда, когда дело возвращено было к доследованию—5 декабря 1925 года, т. е. почти через 16 месяцев после происшествия.
Неудивительно, если в результате такой медлительности свидетель уже ничего существенного дать не мог.
Первый допрос того же свидетеля 17 сентября был произведен поверхностно; свидетель видел, что Иванова по грудь была накрыта одеялом и из виска головы шла кровь. Более детальных вопросов, очевидно, свидетелю предложено не было.
Если бы свидетеля допросили вовремя и обстоятельнее, возможно, удалось бы от него получить и более существенные сведения о положении трупа.