— Я уѣзжаю, фрау Мюллеръ… Ваша комната была верхомъ совершенства, ваша любезность превосходила все, мною доселѣ видѣнное. Я уѣзжаю съ глубокою грустью и лучшими воспоминаніями.
Она подняла на меня кроткіе, блѣдные глаза и жалостно сказала:
— Господинъ Сандерсъ, мнѣ такъ жаль, что вы уѣзжаете… Очень, очень жаль…
Въ моей головѣ пронеслись ботинки и платье, которыя я самъ чистилъ, въ порывѣ сыновьяго почтенія, нѣсколько плитокъ шоколаду и два-три букета цвѣтовъ подаренныхъ ей, когда она возвращалась съ кладбища, гдѣ покоился прахъ ея мужа, и я подумалъ:
— Ты заслужилъ эту скорбь, Сандерсъ, и это морганіе маленькихъ мутныхъ глазокъ, за которымъ сейчасъ польются слезы… Не надо слезъ, не надо…
— Ахъ, господинъ Сандерсъ! Это ужасно, что вы теперь дѣлаете, именно теперь.
— Когда ты уже успѣла привязаться, бѣдняжка…
— Когда такъ трудно сдать комнату, господинъ Сандерсъ…
— Ахъ да… Конечно, конечно… Прощайте, фрау Мюллеръ!
Прощайте!.. Маленькая швейцарская старушка съ монеткой, ровно бьющейся между восьмымъ и девятымъ ребромъ.