— Ну, слушайте, это чертъ знаетъ что! Какое тамъ вы мѣстечко выбрали, не зная языка, съ вашимъ «битте-дритте»? Мы васъ не пустимъ!
— Нѣтъ ужъ, что ужъ тамъ. Митенька, бери чемоданъ. Тебѣ не тяжело, милый Митя… дорогой Митечка?
По принятому обыкновенію, вся любовь и пріязнь изливалась теперь на единственнаго человѣка, который былъ съ нимъ въ хорошихъ отношеніяхъ — на Митю.
— Извини меня, Митенька, что я тебя затрудняю… Можетъ быть, мнѣ самому лучше понести чемоданъ, а ты, Митя, отдохни.
Вокзалъ былъ въ двухъ шагахъ, и поэтому берлинцы могли любоваться диковинной, нелѣпой процессіей: впереди шагалъ плачущій, растроганный слуга съ чемоданомъ, сзади баринъ съ видомъ погребальной лошади, нагруженный ящикомъ для красокъ, а сбоку бѣжали три друга, умоляя непреклоннаго Крысакова одуматься, уговаривая и успокаивая его.
— Нѣтъ ужъ… не уговаривайте. Уѣду… не поминайте лихомъ!
— Ну, куда? куда вы ѣдете? Въ какое мѣстечко?
— Сейчасъ узнаете.
Онъ подошелъ къ билетному окошечку и грустно сказалъ кассиру:
— Битте-дритте, эйнъ билетъ! Въ Фаркартенъ!