Я сначала недоумѣвалъ-чѣмъ живутъ эти люди, отъ которыхъ всѣ отворачиваются, товаръ которыхъ находится въ полномъ презрѣніи и его никто не покупаетъ?
Но скоро нашелъ; именно тогда, когда этотъ парень шелъ за мной нѣсколько улицъ, переходилъ мостики, дожидался меня у дверей магазиновъ, ресторана и, въ концѣ концовъ, заставилъ купить эти намозолившія глаза венеціанскія открытки.
— Ну, чертъ съ тобой, — сердито сказалъ я. — Грабь меня!
— О, руссо… очень карашо! Крапь.
— Именно — грабь и провались въ преисподнюю. Вѣдь ты, братецъ, мошенникъ?
— Купаться, — подтвердилъ онъ, подмигивая.
Замѣчательно, что венеціанцы знаютъ одно только это русское слово и употребляютъ его въ самыхъ разнообразныхъ случаяхъ.
У Крысакова, по обыкновенію, своя манера обращаться съ этими надоѣдливыми комарами.
Онъ мѣрно шагаетъ, не обращая ни малѣйшаго вниманія на приставанія грязно-рукаго, темнолицаго молодца, нагруженнаго пачками открытокъ и альбомовъ. Тотъ распинается, немолчно выхваляетъ свой товаръ, забѣгаетъ спереди и сбоку, заглядываетъ Крысакову въ лицо, — Крысаковъ съ каменнымъ, соннымъ лицомъ шагаетъ, какъ автоматъ. И вдругъ, среди этой болтовни и упрашиваній, Крысаковъ неожиданно оборачивается къ преслѣдователю, раскрываетъ сомкнутый ротъ и издаетъ неожиданно такой пронзительный нечеловѣческій крикъ, что итальянецъ въ смертельномъ ужасѣ, какъ бомба, отлетаетъ шаговъ на двадцать. У Крысакова опять спокойное каменное лицо, и онъ равнодушно продолжаетъ свой путь.
Мифасовъ, наоборотъ, врагъ такихъ эксцентричностей. Разговоръ его съ этими паразитами — образецъ логики и внушительности.