— Гм! Если-бы Мифасовъ сейчасъ не лежалъ въ Венеціи въ жестокой лихорадкѣ, я бы подумалъ, чтоэто онъ!
— А, это вы, братцы, — пролепеталъ Мифасовъ, сконфуженно потирая тощую грудь. — А мнѣ сдѣлалось этого, знаете… какъ его? лучше! Да, сдѣлалось лучше — я и пріѣхалъ.
Признаться-ли? Всѣ мы втайнѣ были благодарны за его ловкій пріемъ. Пожить еще одинъ день въ Венеціи! Этотъ Мифасовъ всегда придумаетъ что-нибудь остроумное.
И въ послѣдній разъ вошли мы въ лазурныя воды Лидо…
У всякаго была своя манера купаться. Сандерсъ заплывалъ такъ далеко, что я, теряя его изъ вида, начиналъ подумывать о пріисканіи по возвращеніи въ Россію новаго секретаря.
Крысаковъ, повертѣвшись въ водѣ двѣ минуты и наглотавшись соленой воды, вполнѣ удовлетворенный, выбѣгалъ на берегъ и принимался за разныя гадости: бросалъ въ насъ пескомъ, завязывалъ узлы на рубашкахъ и носился, какъ сорвавшійся съ цѣпи слонъ, по всему побережью.
Мифасовъ входилъ въ воду съ такимъ лицомъ, что будто-бы онъ уже махнулъ рукой на жизнь и что морская пучина — близкая его могила. Валился на полуаршинной глубинѣ во весь свой длинный ростъ и, выпучивъ въ безумномъ паническомъ ужасѣ глаза, размахивалъ бѣшенно руками, съ видомъ человѣка, рѣшившагося дорого продать жизнь.
Со стороны казалось, что это человѣкъ среди океана борется съ гигантскимъ волненіемъ и тонетъ, одинокій… На самомъ дѣлѣ стоило ему только протянуть руку, чтобы она коснулась берега.
Въ первый разъ, когда я увидѣлъ его полный отчаянія взглядъ и бѣшенныя спазмодическія движенія на полуаршинной глубинѣ, то, обезпокоенный, спросилъ:
— Боже мой! Что это ты дѣлаешь?