Потомъ я выяснилъ, что мои спутники къ концу вечера растеряли другъ друга и каждый очутился въ одиночествѣ. Это произошло потому, что Крысаковъ, вмѣсто того чтобы ждать Сандерса въ условленномъ мѣстѣ, рѣшилъ пойти ему навстрѣчу; Сандерсъ, наоборотъ, рѣшилъ зайти по дорогѣ за Мифасовымъ, а Мифасовъ отправился къ Крысакову, не нашелъ его, полетѣлъ на вокзалъ, — и четыре человѣка весь день бродили въ одиночествѣ по флорентинскимъ улицамъ. Каждый изъ нихъ былъ раздраженъ глупостью другихъ и, не желая ихъ видѣть, рѣшилъ провести вечеръ въ одиночествѣ.
Поэтому, Крысаковъ былъ чрезвычайно изумленъ, обнаруживъ меня на Фьезоле, въ излюбленномъ ресторанчик, а Сандерсъ и Мифасовъ, появившіеся почти въ одно время за нашими спинами, сочли это какимъ-то колдовствомъ.
Сначала, усѣвшись, мы сдѣлали кое-какую попытку разобраться въ происшедшемъ, но это оказалось такимъ сложнымъ, что всѣ махнули рукой, дали клятву не разлучаться и… курица по итальянски, выплывшая изъ ароматной струи асти, смягчила ожесгочившіяся сердца.
РИМЪ
Сандерсъ сокрушается. — Старина. — Я стараюсь перещеголять гида. — Колизей. — Сандерсъ въ Катакомбахъ. — Музей. — Тяжелая жизнь. — Художественное чутье. — Дорогая палка. — Уна лира.
Римъ не на всѣхъ насъ произвелъ одинаковое впечатлѣніе. Когда мы осмотрѣли его, какъ слѣдуетъ, Сандерсъ засунулъ руки въ карманы и спросилъ:
— Это вотъ и есть Римъ?
— Да.
— Это такой Римъ?