— Ага! — сказалъ Сандерсъ, — око за око… Сначала звѣри въ Колизеѣ драли христіанъ, потомъ христіане ободрали Колизей.
— О, — сказалъ гидъ, — христіанство погубило красоту Рима. Это была месть язычеству. Лучшіе памятники разграблены и уничтожены Ватиканомъ. Вамъ еще нужно взглянуть на бани Каракаллы и на катакомбы.
Добросовѣстный гидъ потащилъ насъ куда-то въ сторону, и мы наткнулись на грандіозныя развалины, на стѣнахъ которыхъ еще кое-гдѣ сохранилась живопись, а на полу — чудесная мозаика.
Мы, притихшіе, очарованные, долго стояли передъ этимъ потрясающимъ памятникомъ рабства и изнѣженности, надъ которымъ нѣсколько тысячелѣтій пронеслись, какъ опустошительный ураганъ, пощадивъ только то немногое, что могло дать представленіе намъ, узкогрудымъ потомкамъ, о мощномъ размахѣ предковъ.
И мнѣ захотѣлось остаться тутъ одному, опуститься на обломокъ колонны и погрузиться въ сладкія мечты о безвозвратно минувшемъ прошломъ. Такъ хотѣлось, чтобы никого около меня не было, ни гида ни Сандерса, съ его соннымъ видомъ и вѣчнымъ стремленіемъ завязать споръ по всякому ничтожному поводу, ни размашистаго громогласнаго Крысакова, ни самоувѣреннаго кокетливаго Мифасова, которому до сѣдой старины такое же дѣло, какъ и ей до него.
Въ это время ко мнѣ приблизился Мифасовъ и сказалъ тихонько:
— Вотъ она, старина-то!.. Такъ хочется побыть одному, безъ этого хохотуна Крысакова, безъ вялаго, дремлющаго Сандерса, которому, въ сущности, наплевать на всякую старину… Такъ хочется посидѣть часикъ совсѣмъ одному.
За моей спиной послышался шопотъ Сандерса:
— Васъ не смѣшатъ, Крысаковъ, эти два дурака, которые, вмѣсто того чтобы замереть отъ восторга, шепчутся о чемъ-то? Какъ бы мнѣ хотѣлось, чтобы никого изъ нихъ не было!.. Сѣсть бы въ уголочкѣ да помечтать.
— Да, да, — сказалъ Крысаковъ. — Мнѣ тоже. Чтобы никого не было!.. Ну, развѣ только вы, — деликатно добавилъ онъ.