Были мы въ катакомбахъ. Сырой, холодный воздухъ, зловѣщій шорохъ нашихъ ногъ, огонекъ свѣчи, освѣщающій пространство въ ладонь величиной, и тяжелое смутное настроеніе, которое еще больше усиливали вопросы Сандерса, неожиданно вступившаго въ полосу разговорчивости въ этомъ неподходящемъ мѣстѣ.
— Почему тутъ такъ темно? — освѣдомился онъ у монаха.
— Катакомбы.
— Ну, я понимаю — катакомбы! А все таки могло быть свѣтлѣе. Тутъ никто не живетъ?
— Конечно, нѣтъ. Здѣсь хоронили мучениковъ, а въ послѣднее время — папъ.
— Чьихъ? — безсмысленно спросилъ Сандерсъ, отколупывая пальцемъ кусокъ воска отъ свѣчки.
— Римскихъ.
Ага! Теперь уже, вѣроятно, нѣтъ древнихъ христіанъ? Времени-то, слава Богу, прошло не мало.
— Ради Бога, довольно! — сурово перебилъ Крысаковъ. — Теперь я понимаю, почему Сандерсъ такъ рѣдко разговариваетъ… У него есть солидныя основанія.
Большую часть времени, проведенаго въ Римѣ, мы тратили на хожденіе по музеямъ и картиннымъ галлереямъ.