Я подозрѣваю, что съ музеями у насъ съ самаго начала вышло недоразумѣніе: художники боялись показаться мнѣ и Сандерсу людьми некультурными, неитересующимися искусствомъ и, потому, едва успѣвъ пріѣхать въ городъ, уже неслись съ искаженными тоской лицами во всѣ картинныя галлереи города; мы, не желая показать себя передъ художниками людьми отсталыми, равнодушными къ ихъ профессіи, носились за ними.
Сколько мы видѣли картинныхъ галлерей? Сколько музеевъ обѣжали мы за все время нашихъ скитаній по Европѣ? Какое количество картинъ большихъ и маленькихъ промелькнуло передъ нашими утомленными глазами? Берлинъ, Дрезденъ, Мюнхенъ, Нюрнберга, Венеція, Флоренція, Римъ, Неаполь, Генуя, Парижъ… Всюду цѣлое море полотна — зеленаго, краснаго, розоваго, стариннаго и новаго…
Въ Ватиканѣ Сандерсъ заснулъ въ музеѣ за дверью, а въ другомъ музеѣ — забылъ его названіе — мы такъ разошлись, что, поднимаясь все выше и выше, попали въ большую комнату, установленную столами, за которыми сидѣли нѣсколько живыхъ стариковъ. Мы тупо осмотрѣли ихъ, постояли добросовѣстно около портрета Виктора Эммануила и потомъ потащились обратно, шатаясь отъ усталости.
— Вотъ столбъ какой-то, — указалъ Мифасовъ, когда мы спускались по темной лѣстницѣ.
— Старинный?
— Богъ его знаетъ! Спокойнѣе будетъ, если осмотримъ.
Осмотрѣли столбъ.
Какъ говорится, ничего особеннаго.
Начиная съ Мюнхена, мы, по пріѣздѣ въ каждый городъ, усвоили привычку робко спрашивать у обывателей:
— Нѣтъ-ли тутъ какихъ-нибудь музеевъ или картин ныхъ галлерей?