— Смотри, Сандерсъ — Кранахъ!
— Да, да! Лука. Изумительно.
Крысаковъ и Мифасовъ распознавали художниковъ и ихъ картины по общепринятой системѣ; у Сандерса же была своя система — очень дикая, но, къ общему изумленію, довольно вѣрная. Напримѣръ, Рубенса онъ узнавалъ по цвѣту женскихъ колѣнъ, а какого то фрацузскаго художника единственно по тому признаку, что на всякой его картинѣ въ центрѣ была нарисована бѣлая лошадь. И дѣйствительно — въ десяткѣ разбросанныхъ картинъ было заключено десять лошадей, и всѣ бѣлыя, и каждая въ центрѣ.
Я съ завистью смотрѣлъ на трехъ друзей, которые издали безошибочно, по однимъ имъ извѣстнымъ признакамъ, узнавали среди десятковъ — какого нибудь Гверчино, Зурбарана или Луку Кранаха…
Въ концѣ концовъ, я придумалъ слѣдующщ практичный и простой способъ конкуррировать съ ними: когда они застывали въ изумленіи передъ какой нибудь картиной, я потихоньку прокрадывался въ слѣдующую комнату, прочитывалъ подписи подъ картинами, возвращался, и потомъ, шествуя въ хвостѣ въ эту слѣдующую комнату, говорилъ, выглядывая изъ-за спинъ товарищей:
— А! Что это? Если не ошибаюсь, это старина Лауренсъ? Похоже на это письмо…
— Да, это Лауренсъ, — неохотно соглашался Крысаковъ.
— Еще бы! Я думаю. А этотъ, вотъ въ углу виситъ — убейте меня, если это не Бернъ-Джонсъ. Сразу можно узнать этого дьявольскаго виртоуза! Ну конечно. Да тутъ, если я не ошибаюсь, и Гэнсборо и Рейнольдсъ!
Сандерсъ, Мифасовъ и Крысаковъ изрѣдка ошибались. Я никогда не ошибался.