Куковская саранча.
Это позоръ и несчастье — изучать сокровища искусства такимъ образомъ. Что у меня осталось въ памяти? Нѣсколько Рубенсовъ, два-три Рембрандта, полдюжины Беклиновъ, и кое-что испанское: поразительные Зулоага, Англада и Саролла-Бастида. А сколько я видѣлъ? Зеленые, желтые пейзажи, розовыя тѣла, разныя дѣвушки съ кошкой, дѣвушки безъ кошекъ и кошки безъ дѣвушекъ; цвѣты, сырая рыба рядомъ съ персиками и вѣчный Святой Себастьянъ, котораго не изображалъ только тотъ, кто вмѣсто живописи занимался другими дѣлами. Потомъ было много какихъ-то уродливыхъ облупленныхъ картинъ съ дѣтской перспективой и кривыми тѣлами.
Корректный Мифасовъ считалъ необходимымъ восхищаться и этими облупленными обрывками старины; а хроническій протестантъ Сандерсъ въ такихъ случахъ ввязывался въ ожесточенный споръ.
— Замѣчательно! Ахъ, какъ это замѣчательно! Крысаковъ? Посмотрите, какой это чудесный тонъ! И какъ проштудировано!
— Да, дѣйствительно… тонъ, — деликатно подтверждалъ Крысаковъ.
— Послушайте, — начиналъ Сандерсъ, какъ быкъ, потупивъ голову и озираясь. — Неужели, эта ерунда вамъ нравится?
— Милый мой, это не ерунда!
— Это не ерунда? Вы посмотрите, какъ нарисовано! Теперь гимназистъ пятнадцати лѣтъ нарисуетъ лучше.
— Вы забываете историческія перспективы.
— Тогда причемъ здѣсь «тонъ», «проштудировано»? Изумляйтесь исторически — и этого будетъ довольно.