— Вы варваръ!
— А вы снобъ!
— Ахъ, такъ? Надѣюсь, наши отношенія…
— Ну, поѣхала! — кривился Крысаковъ. — «Не осенній мелкій дождичекъ»…
И Крысаковъ и Мифасовъ, какъ авгуры, упорно охраняли своихъ боговъ, а мы, честные, откровенные люди безъ традицій — не церемонились. Впрочемъ, однажды, изловивъ Крысакова въ темномъ уголку, я путемъ вопросовъ довелъ его до сознанія, что Ботичелли не такъ ужъ хорошъ, чтобы захлебываться передъ нимъ. На сцену, правда, выступила историческая перспектива, но я налегъ — и Крысаковъ сдался. Это меня тронуло, и я, помню, очень расхвалилъ какую-то незначительную картинку, которая ему понравилась.
Онъ очень любилъ живопись, но подъ конецъ нашего путешествія, если по пріѣздѣ въ новый городъ въ немъ не оказывалось музея, — Крысаковъ оживлялся, шутилъ и, вообще, начиналъ чувствовать себя превосходно.
Къ концу-же нашего путешествія мы съ Крысаковымъ оказались обладателями очень драгоцѣнныхъ предметовъ: я — палки, онъ — фотографическаго аппарата. Эти двѣ вещи мы вывезли изъ Россіи, и на мѣстѣ онѣ стоили: палка — рубль, аппаратъ — двѣнадцать рублей.
Мы съ ними нигдѣ не разставались и, поэтому, при входѣ во всякій музей или галлерею, у насъ ихъ при входѣ отбирали, а потомъ взыскивали за храненіе.
Въ Римѣ я рѣшилъ бросить эту дрянную рублевую палку, но она уже стоила около пятидесяти лиръ, — было жаль. Въ Неаполѣ цѣна ея возрасла до семидесяти лиръ, начиная отъ Генуи — до ста, а послѣ Парижа — потеря ее совершенно-бы меня раззорила. Эта палка и сейчасъ находится у меня. Любопытные долго ее осматриваюгь и очень удивляются, что такая неказистая на видъ вещь обошлась мнѣ около двухсотъ франковъ. А Крысаковскій аппаратъ, къ концу путешествія раззорилъ своего хозяина, потому что, какъ вѣрная собака, таскался за нимъ въ самыя неподходящія мѣста.
