— Хорошо ли поужинали, синьоры? Габріэль ждетъ васъ — и лошадка его тоже ждетъ добрыхъ великодушныхъ синьоровъ… Какіе-то господа сейчасъ нанимали насъ, но мы съ лошадкой отказались.
— Вы знаете, что? — дрожа отъ негодованія, вскричалъ Мифасовъ. — Я думаю, что намъ придется изъ-за этого проклятаго человѣка уѣхать изъ Неаполя раньше времени. Вы подумайте: если онъ умретъ съ голоду, мы будемъ виновниками его смерти… Потому что онъ ни пьетъ, ни ѣстъ и ѣздитъ за нами съ утра до ночи. Онъ ничего не зарабатываетъ, не получаетъ ни отъ насъ, ни отъ другихъ пассажировъ, которымъ онъ изъ-за насъ отказываетъ! Что привязало его къ намъ? Какую несбыточную мечту лелѣетъ онъ, привязавшись къ намъ, какъ пьявка къ безкровному желѣзу. Постойте! я ему сейчасъ скажу все, какъ слѣдуетъ!
— Не надо! Самое лучшее не обращать на него вниманія… Представимъ себѣ, что его нѣтъ.
Мы пошли дальше, весело бесѣдуя, а Габріэль плелся за нами на своей лошаденкѣ, изрѣдка окликая насъ, льстя и заискивая.
Съ этого вечера мы стали прикидываться, что совершенно не замѣчаемъ его, не слышимъ его голоса и не видимъ тѣла. Онъ вертѣлся около насъ, предлагалъ, клянчилъ, а мы продолжали начатую бесѣду и смотрѣли сквозь него, какъ сквозь оконное стекло, равнодушнымъ, не останавливающимся взглядомъ.
Утромъ возникъ споръ: ѣхать ли въ Помпею и на Везувій или только въ одну Помпею.
— На что намъ Везувій? — говорилъ Сандерсъ. — Обыкновенная гора съ дырой посрединѣ. Ни красоты, ни смысла. Тѣмъ болѣе, что она вѣдь и не дымится.
— Тогда, значитъ, и Траянову арку не нужно было смотрѣть: обыкновенная арка, съ дырой посрединѣ и тоже не дымится.
— Это не то. Не можемъ-же мы разсматривать всѣ интересные предметы только съ двухъ сторонъ: дымятся они или не дымятся. А вулканъ долженъ дымиться. Это его профессія. Если-же онъ этого не дѣлаетъ — не стоитъ и смотрѣть на лодыря.
— Господа! Кто за Везувій, — сказалъ Крысаковъ, — пусть подыметъ руки.