— А неприличную собаку видѣли, синьоры? — вмѣшивается Габріэль. — Вотъ-то штучка… Хи-хи.
Ннкто ему не отвѣчаетъ.
Въ какомъ-то домѣ мы, наконецъ, къ превеликому восторгу Габріэля, натыкаемся на висящій на стѣнѣ деревянный футляръ, ввидѣ шкапчика…
Его открываютъ… Если въ античныя времена эта фреска красовалась безъ всякаго прикрытія — античная публика имѣла о стыдливости и пристойности особое предсгавленіе.
Габріэль корчится отъ циничнаго смѣха; нашъ гидъ снисходительно подмигиваетъ, обращая наше вниманіе на нѣкоторыя детали.
Человѣкъ, который показываетъ эту непристойность, проситъ на чай; тотъ человѣкъ, который впустилъ насъ въ домъ — тоже проситъ на чай; и тотъ человѣкъ, который пропустилъ насъ въ какія-то ворота — взялъ на чай.
Въ помпейскомъ музеѣ брали съ насъ за входъ въ каждую дверь; неизвѣстный человѣкъ указалъ пальцемъ на изсохшее тѣло помпейца, лежащее подъ стекломъ; сказалъ:
— Это тѣло помпейца.
И протянулъ руку за подаяніемъ.
Я указалъ ему на Крысакова и сказалъ: