Заключительный Неаполитанскій аккордъ былъ таковъ: собираясь ѣхать на пристань, мы съ Сандерсомъ наняли извозчика; сѣли, тронулись.
Меланхоличный Сандерсъ, бродя разсѣяннымъ взоромъ по окружающему, увидѣлъ на стеклѣ таксометра нашего извозчика какую-то маленькую прилипшую бумажечку, въ полтинникъ величиной; отъ скуки онъ сталъ пальцемъ соскабливать ее. Бумажечка сейчасъ же отклеилась и — о чудо! Подъ ней на таксометрѣ красовалась цифра — 2 лиры!
Мы только что тронулись и, поэтому, съ насъ могло слѣдовать не болѣе двадцати чентезимовъ…
— Стой! — заорали мы. — Это что такое? Откуда у тебя двѣ лиры?
Извозчикъ сразу прикинулся непонимающимъ по-французски (въ Италіи почти всѣ говорятъ довольно сносно по-французски) и сталъ что-то объяснять намъ, спорить, кричать.
Бѣдняга не зналъ нашей системы. Мы сразу подняли такой вой и крикъ, что сбѣжалось полъ-Неаполя.
— Въ полицію! — ревѣлъ я. — Къ консулу! Телеграмму посланнику!! Разбойники!..
— Стрѣляйте въ него, — кричалъ Сандерсъ. — Гдѣ вашъ ножикъ? Насъ грабятъ!!
Извозчикъ обрѣлъ неожиданный даръ французской рѣчи. Подобострастно вскочилъ, низко кланяясь, перевелъ механизмъ таксометра, и мы, сразу заговоривъ обыкновенными спокойными голосами, двинулись, подъ восторженные клики собравшейся толпы.
Больше всѣхъ былъ въ восторгѣ нашъ возница. Онъ смотрѣлъ на насъ съ восхищеніемъ, оборачивался, хлопалъ меня по колѣнкѣ и говорилъ: