— Еще-бы! Пріостановка дѣла на четыре дня дала по конторѣ убытку около четырехсотъ тысячъ… А когда умерла бабка Стивенсонъ, ихъ горе не стоило и сотняги тысячъ. Вотъ вы и смекните.
— Да? Какое безсердечіе… Смотрите, что за чудесное облако направо отъ нашего парохода!..
— Будущій атмосферный осадокъ. Если-бы его перегнать на сушу, да спустить на пшеницу — ого!
— А что?
— А то, что за него всякій неглупый сельскій хозяинъ пару сотъ отвалитъ.
Это было мое первое знакомство и первый разговоръ съ мистеромъ Джошуа Перкинсомъ. Онъ казался самымъ обыкновеннымъ американцемъ: одѣтый въ брюки отвратительнаго американскаго фасона и ботинки, похожіе больше на лошадиныя копыта, онъ шатался по всему пароходу безъ пиджака и жилета, съ засученными рукавами, распѣвалъ пронзительнымъ, фальшивымъ голосомъ ужасныя американскія пѣсенки и презиралъ всѣхъ такъ откровенно и беззаботно, что всѣ полюбили его.
Джошуа Перкинсъ.
Только ко мнѣ онъ благоволилъ, потому что при первой встрѣчѣ я выказалъ себя еще большимъ американцемъ, чѣмъ онъ: выйдя послѣ обѣда на палубу и замѣтивъ, что мистеръ Перкинсъ развалился на занятомъ мною longue-ehaise'ѣ, я подошелъ и, лѣниво зѣвнувъ, опустился къ нему на колѣни. Онъ забился подо мной, завылъ и, сбросивъ меня, въ бѣшенствѣ вскочилъ на ноги.
— Простите, — замѣтилъ я, — но я сѣлъ на свое мѣсто. Вотъ карточка съ моимъ именемъ на спинкѣ longue-cliaise'a.