Желтыя, красныя, зеленыя ленты серпантина взвиваются надъ толпой и обвиваютъ намѣченную жертву, какую нибудь черномазую модистку или простоволосую дѣвицу, ошалѣвшую отъ музыки и веселья.
На двѣсти тысячъ разбросаетъ сегодня щедрый Парижъ бумажныхъ лентъ — цѣлую бумажную фабрику; милліонъ сгоритъ на фейерверкъ и десятки милліоновъ проѣстъ и пропьетъ простолюдинъ, празднуя свой національный праздникъ.
Сандерсъ тоже не дремлетъ. Онъ нагрузился серпантиномъ, какими-то флажками, бумажными чертями и самъ, вертлявый, какъ чертъ, носится по площади, вступая съ дѣвицами въ кокетливыя битвы и расточая всюду улыбки; элегантный Мифасовъ взобрался верхомъ на карусельнаго слона и летитъ на немъ съ видомъ завзятаго авантюриста. Мы съ Крысаковымъ скромно пляшемъ посреди маленькой кучки поклонниковъ, вполнѣ одобряющихъ этотъ способъ нашего уваженія къ французамъ. Пискъ, крики, трубный звукъ и ревъ карусельныхъ органовъ.
А на другое утро Сандерсъ, найдя у себя въ карманѣ обрывокъ серпантина, скорбно говорилъ:
— Вотъ если-бы такихъ обрывковъ побольше; склеить-бы ихъ, свернуть опять въ спираль, сложить въ руло и продать за 50 сантимовъ; двадцать такихъ штучекъ изготовить — вотъ тебѣ и 10 франковъ.
Крысаковъ вдругъ открылъ ротъ и заревѣлъ.
— Что съ вами?
— Голосъ пробую. Что если пойти нынче по кафе и попробовать пѣть русскія національньія пѣсни; франковъ десять, я думаю, наберешь.
— Да вы умѣете пѣть такія пѣсни?