— Гмъ, — прошепталъ онъ, смахивая слезу. — Значитъ, дѣло, дѣйствительно, серьезно. Вотъ что, господа! Мифасовъ беретъ деньги на случай питанія масляными красками и кожей чемодановъ. Я заглянулъ дальше; на самый крайній, на крайнѣйшій случай, — слышите? — когда среди насъ начнетъ свирѣпствовать цынга и тифъ — я припряталъ кровные 30 франковъ. Вотъ они!
— Браво! — крикнулъ, оживившись, Крысаковъ. — У меня какъ разъ цынга!
— А у меня тифъ!
Мифасовъ сказалъ:
— Тутъ… на углу… я…
— Пойдемъ!
Грохотъ восьми ногъ по лѣстницѣ разбудилъ тишину нашего мирнаго пансіона.
Изъ альбома Крысакова. Уличные гимнасты.
Когда мы были въ «кабачкѣ мертвецовъ» и Сандерсъ, уходя, сказалъ шутовскому привратнику этого кабачка, гдѣ слуги поносили гостей, какъ могли: «прощайте, сударь», — тотъ отвѣтилъ ему привычнымъ, заученнымъ тономъ — «прощайте туберкулезный!»