Вотъ подите-жъ: глупые, закупленные деньгами русскаго правительства разные «Земщины» и «Колоколы» съ истинно-дурацкимъ постоянствомъ изъ номера въ номеръ увѣряютъ десятокъ своихъ читателей, что сатириконцы — это жиды безъ всякаго національнаго чувства и достоинства.
А Крысаковъ безразсудно, безъ всякаго колебанія, полѣзъ одинъ на двадцать человѣкъ именно за одну нотку въ голосѣ хозяина, которая показалась ему безмѣрно горькой и обидной.
Да! Въ Россіи насъ жмутъ и намъ живется плохо; у насъ нѣтъ ни ясныхъ законовъ, ни уваженія къ личности.
Но когда зажирѣвшій въ свободахъ французъ поднялъ, по примѣру всероссійскаго городового, руку на русскаго — въ головѣ должно помутиться и разсудокъ долженъ отойти въ сторону…
— Мерзавцы, — гремѣлъ голосъ нашего товарища. — Русскихъ всюду бьютъ? Не такъ ли вотъ? Или, можетъ быть, этакъ?
Двое пытались уползти отъ него въ дверь, одинъ выскочилъ въ раскрытое окно; какой то глупецъ схватилъ палку, взбѣжалъ по винтовой лѣстницѣ въ углу комнаты и пытался поразить оттуда всесокрушающаго Крысакова; но тотъ схватилъ палку, стащилъ, вмѣстѣ съ французомъ, съ лѣстницы и, задавъ ему солидную трепку, бросилъ палку подъ ноги двумъ послѣднимъ удиравшимъ противникамъ.
Поломанные стулья, разбитая посуда, хрустящимъ ковромъ покрывавшая полъ, и посрединѣ Крысаковъ съ мужественно поднятыми руками и ногой на животѣ лежащаго безъ чувствъ хозяина…
Моментъ — и онъ забился въ шести дюжихъ рукахъ… Три полисмэна схватили его, приглашенные расторопной хозяйкой пансіона.
— Полиція? — сказалъ Крысаковъ. — Сдаюсь. Это уже законъ!
Но когда его привели въ участокъ и комиссаръ предложилъ въ рѣзкой формѣ снять шляпу, Крысаковъ съ любопыствомъ спросилъ!