Южакинъ посмотрѣлъ на насъ одобрительно и прибавилъ:
— Чтой-то ѣсть хочется. Вотъ хочется и хочется.
Мы поплелись въ вагонъ-ресторанъ.
— И куда въ васъ помѣщается, Сандерсъ?! — удивился Крысаковъ перекладывая къ себѣ мою котлету. — Маленькій, а ѣстъ больше всѣхъ… Южакинъ, вы не будете доѣдать? На тарелкѣ оставлять неудобно, — небрежно пояснилъ онъ, дожевывая южакинскую порцію.
Этотъ, вообще, невнимательный къ этикету человѣкъ былъ неумолимъ въ нѣкоторыхъ мелочахъ.
— Съѣлъ бы, Южакинъ, — участливо, хотя запоздало промямлилъ онъ.
— Спасибо, Крысачокъ, — тихо уронилъ Южакинъ и поднялъ помутнѣвшіе, необычно печальные глаза. — Грустно мнѣ что-то.
— Что такое? — перепугался Крысаковъ. — Южакинъ, голубчикъ, что ты, милый?.. Сандерсъ, Мифасовъ, — что съ нимъ?
— Не по себѣ, очень понятно, — пожалъ плечами Мифасовъ и, отвернувшись, безнадежно махнулъ рукой. — Три дня ходили-ходили, хоть бы одну приличную женщину встрѣтили… въ настоящемъ смыслѣ приличную… То какія-то… досчатыя, то кули съ саломъ… А дѣти?! — Мифасовъ желчно засмѣялся.
— Поизносился я, братцы, — пожаловался Южакинъ. — Носки берлинскіе уже того… требуютъ штопки… Тутъ пуговица лопается, тамъ петля обметалась… Безъ женскаго глазу тяжело…