— Видите, Южакинъ, — бокъ, дѣйствительно, не-того… жирноватъ.
— И бедра, — спѣшитъ пропустить, за одно, Южакинъ.
Или такъ:
— Не пойму я, Мифасовъ, что только у меня съ глазами дѣлается?.. Рисуночекъ вотъ тутъ маленькій, перомъ… Не вижу я носа и не вижу… Ровно безъ носа…
— Сами вы, Сандерсъ, безъ носа, — отвѣчаетъ, за деликатнаго Мифасова, Крысаковъ.
— Тѣнь, — изысканно объясняетъ Мифасовъ. — Носъ есть, только вы его не видите… Штрихи…
— Ишь до чего дошли, — тихо дивитесь вы. — Тоже не каждому дано…
На улицѣ становится легче, а если прижать одного изъ нихъ за кружкой пива, пока другой тѣшится, вдалекѣ, виномъ, то и совсѣмъ легко.
— Что это, Крысаковъ, — Мифасовъ, все — Ботичелли да Ботичелли? Только и слышно.
— Любитъ… геніальный художникъ, — коротко отвѣчаетъ Крысаковъ.