— Всюду чистота, всюду аккуратность, — безконечно-устало прошепталъ страдалецъ. — Мѣщанство, мѣщанство, мѣщанство…
— Ложились бы, Крысаковъ.
— Ложиться? — онъ посмотрѣлъ на меня далекимъ невидящимъ взглядомъ. — Ложиться, Сандерсъ?.. Хорошо… я лягу.
Было видно, что его измученный мозгъ страшно работалъ, съ трудомъ ворочая громадную, какъ валунъ, мысль, протаскивая ее по извилинамъ, цѣпляясь и скребя стѣнки черепа.
Мрачная улыбка зазмѣилась вдругъ на его губахъ.
Не говоря ни слова, поднялъ онъ башмакъ и вытеръ его о наволочку своей подушки, потомъ другой…
— Что съ вами? — воскликнулъ я, пораженный какъ его поступкомъ, такъ и выраженіемъ злораднего удовольствія, преобразившаго его лицо.
— Ничего особеннаго, Сандерсъ… Ничего особеннаго, милый, дорогой другъ, согласившійся принять участіе въ такой сомнительной компаніи, какъ всѣ мы… Ничего.
Онъ смаковалъ свое торжество, за-одно любуясь моимъ недоумѣніемъ. Потомъ сдѣлалъ по направленію почернѣвшей подушки церемонный жестъ и шаркнулъ пиджакомъ.
— Битте-дритте. Надѣюсь, господа нѣмцы, я имѣю право пачкать свою подушку — нихтваръ? Хе-хе… — Онъ засмѣялся звонкимъ, злораднымъ смѣхомъ и съ неожиданнымъ проворствомъ зарылся подъ одѣяло. Передъ тѣмъ какъ опустить голову, долго смотрѣлъ на подушку любовнымъ отеческимъ взглядомъ.